Сегодня представился случай побывать на лекции Михаила Наумовича Эпштейна. Лектор был представлен как профессор теории культуры и русской литературы в университете Эмори (Атланта, США) и Даремском университете (Великобритания), член Академии российской современной словесности, основатель и руководитель Центра гуманитарных инноваций, CHI (Дарем, Великобритания).

            Лекция не касалась проблем юридической науки и общественных наук в целом. Но обсуждаемый вопрос о кризисе гуманитарной науки и прозвучавшие в связи с этим тезисы заставляют задуматься об их актуальности и для юриспруденции тоже.

Лектор отметил значительное сужение области гуманитарных науках как общую закономерность в мире. «Гуманитарные науки и искусство урезаются во всех странах» (Марта Нуссбаум). Один из показателей – снижение процента студентов, выбирающих гуманитарные специальности (приводилась статистика в разрезе 1970-2004 г.г., согласно которой процент студентов в США, избирающих, к примеру, английский язык сократился с 7,6 до 3,9; иностранный язык и литературу – с 2,5 до 1,3; историю – с 18,5 до 10,7 и т.д.).

Самое время задаться вечным вопросом: почему? Очевидно действие внешних факторов – рынок труда, экономический кризис, техноцентризм, потребительский дух общества, безразличие правительств. Но что если основная проблема в самой гуманитарной науке? В том, что она не удовлетворяет потребностей общества, а потому оно и не чувствует потребности в ней. Обществом гуманитарные науки воспринимаются как занятые интерпретацией, реинтерпретацией, ререинтерпретацией текстов, причем преимущественно текстов прошлого. «Тихая гавань для умов, которые хотят уйти от современности», — по словам М. Эпштейна.

По мнению лектора, если естественные науки имеют предметом природу и воздействуют на нее, создавая новые технологии, социальные – изучают общество и воздействуют на политику, на само общество, то гуманитарные – изучают культуру. А вот общепризнанного механизма влияния на практику у них нет. Их беда в том, что они не ставят перед собой целью воздействовать на практику, трансформировать ее, решать возникающие в ней задачи.

В связи с этим М. Эпштейн говорит о необходимости следования в гуманитарных науках не только цели накопления и передачи знаний, но и создания особой сферы творческого знания. Причем это должно в частности проявляться в введении соответствующих профессий «гуманитарных изобретателей». Следовательно, должны появиться отдельные учебные дисциплины по обучению гуманитарному творчеству и изобретению. Специалисты-изобретатели могли бы заниматься созданием новых стратегий письма, новых литературных школ. Философы могли бы заняться, используя в том числе знания компьютерных технологий, конструированием виртуальных реальностей, соответствующих изобретенному ими концепту мироздания (удачная цитата А. Шопенгауэра была приведена для иллюстрации того, что именно мир – в центре внимания философии: «Ослы, ослы! Мир – вот предмет философии!»). ХХІ век М. Эпштейн называет веком метафизических экспериментов.

Одно из направлений «гуманитарного изобретательства» – создание проектов новых слов. Сам лектор в свое время, к примеру, предложил такие слова как видеократия, видеология, гуманология, транскультура, хроницид, коократия. Среди других примеров – брехлама, отравоядные, религархия, святобесие.

Словом, общая идея лекции: выйти из кризиса гуманитарные науки могут лишь путем смещения акцентов в выполняемых функциях – приоритет должен быть отдан творчеству. Философия должна проектировать параллельные реальности, культурология – проекты новых цивилизаций и т.п. Ведь если по Бэкону знание – сила, то по Эйнштейну воображение сильнее чем знание.

Но основное, на что не ответил лектор, — можно ли научить воображению?…